Утопия 14" Курта Воннегута-младшего по своим художественным достоинствам и по масштабам затронутых в ней социальных проблем считается одним из наиболее выдающихся произведений американской научно-фантастической литературы - страница 18

XXIX

Доктор Пол Протеус, а практически просто мистер Пол Протеус, находясь под действием безвредного наркотика, не видел ничего, кроме очень приятных снов, и одновременно с этим говорил не особенно связно, но зато вполне искренне, на любые предложенные ему темы. Весь этот разговор, все эти ответы на вопросы велись в таком тоне, будто задавали их человеку, нанятому представлять Пола перед его собеседниками в то время, как сам Пол все свое внимание сосредоточил на очень милой и увлекательной фантасмагории, упрятанной от посторонних глаз его закрытыми веками.

— Вас действительно выгнали или это было сделано для вида? — спросил голос.

— Для вида. Считалось, что это нужно для того, чтоб я вступил в Общество Заколдованных Рубашек и выведал их планы. Да только я на самом деле ушел от них, а они все еще об этом не догадываются. — Пол рассмеялся.

А в своем сне Пол с удивительной энергией и легкостью танцевал под чарующие ритмы “Сюиты здания 58”.

“Фуррразов-ов-ов-ов-ов-ов! Ау! Тинг!” — вела мелодию третья группа токарных станков, и Пол выделывал пируэты среди машин в центре здания. Анита соблазнительно прилегла в гнезде из изоляционной обмотки всех цветов радуги. Ее роль в танце как раз и сводилась к неподвижному лежанию, в то время как Пол то приближался к ней, то удалялся от нее в бешеном ритме танца.

— А почему вы бросаете работу?

— Меня от нее мутит.

— Это происходит потому, что то, что вы делаете, плохо в моральном отношении? — высказал предположение голос.

— Потому что это никого никуда не ведет. Потому что это все заводит в тупик.

— Потому что это дурно? — настаивал голос.

— Потому что это бессмысленно, — сказал представитель Пола как раз в тот момент, когда к танцу присоединился Кронер. Он выглядел очень важным и приземистым, его балетная партия заключалась в размеренном вышагивании под аккомпанемент прессов, расположенных в подвальном помещении: “Оу-грумф! Тонка-тонка! Оу-грумф! Тонка-тонка…”

Кронер с любовью поглядел на Пола и, когда тот проплывал мимо, ухватил его и в медвежьих своих объятиях потащил к Аните. В какую-то долю секунды Пол выскользнул из его объятий и снова закружился в танце, оставив Кронера плакать рядом с Анитой.

— Значит, вы теперь против организации?

— Теперь я уже не с ними.

На подъемной площадке, ползущей вверх из подвала, появился неуклюжий, но энергичный Шеферд, который выбрал темой своего танца пронзительные голоса сварочных машин: “Вааааа-зуиип! Вааааа-зуиип!” Шеферд отбивал такт одной ногой, следя за вращениями Пола, снова удалявшегося от Кронера, и за еще одной его попыткой выманить Аниту из ее гнезда среди машин. Шеферд глядел на все это с удивлением и явным неодобрением, а потом пожал плечами и решительно направился к Кронеру с Анитой. Вся тройка разместилась в гнезде, сплетенном из проводов, и оттуда следила за движениями Пола настороженно и пристально.

Неожиданно окно, подле которого Пол проделывал свои пируэты, распахнулось, и в щель просунулось лицо Финнерти.

— Пол!

— Да, Эд?

— Теперь ты на нашей стороне!

“Сюита здания 58” неожиданно оборвалась, и опустился черный занавес, отгораживая Пола ото всего, кроме Финнерти.

— Ммм?.. — сказал Пол.

— Теперь ты с нами, — сказал Финнерти. — Раз ты не с ними, значит, ты с нами.

Теперь у Пола разболелась голова и губы сразу же пересохли. Он открыл глаза и увидел Финнерти, вернее, его лицо, огромное и деформированное из-за того, что было вплотную придвинуто к его лицу.

— С кем? Кто это вы?

— Общество Заколдованных Рубашек.

— Ах, с ними. А что они задумали, Эд? — сонно спросил Пол. Он лежал на матрасе, это ему было ясно, в каком-то помещении с таким плотным и влажным воздухом, точно на него сверху давила какая-то масса. — Так что же они думают, Эд?

— Что мир должен быть возвращен людям.

— Это уж во всяком случае, — сказал Пол, сделав попытку кивнуть. Только мускулы его очень вяло подчинялись нервам, а его воля, в свою очередь, была очень вялой и недейственной.

— Люди должны заполучить его обратно.

— И ты нам в этом поможешь.

— Угу, — пробормотал Пол. Он ко всему сейчас относился с исключительной терпимостью, под влиянием наркоза он был преисполнен восхищения и доброжелательного отношения ко всем людям, имеющим убеждения, людям с воинственным духом. Совершенно очевидно, что никаких немедленных действий от него и не ожидали. И Финнерти снова начал расплываться. Пол снова продолжал свой танец в здании 58, бог знает зачем, не вполне уверенный в том, что где-то здесь есть зрители, способные оценить по достоинству его выступление.

— Что ты думаешь? — донеслись до него слова Финнерти.

— Он отлично справится, — услышал Пол и распознал голос Лэшера.

— Что такое Заколдованная Рубашка? — выговорил Пол непослушными губами.

— К исходу девятнадцатого столетия, — сказал Лэшер, — новое религиозное течение широко распространилось среди индейцев, населявших эту страну, док.

— Колдовские танцы, помнишь, Пол?

— Белые люди нарушали свои обещания одно за другим, они перебили большую часть дичи, отобрали большую часть земель у индейцев и каждый раз жестоко разбивали их в бою, когда те пытались оказать какое-либо сопротивление, — сказал Лэшер.

— Бедные индейчики, — пробормотал Пол.

— Это очень серьезно, — сказал Финнерти. — Слушай внимательно, что тебе говорят.

— Без земли, без дичи, без возможности защитить себя, — сказал Лэшер, — индейцы вдруг обнаружили, что все то, из-за чего они гордились собой, все то, что наполняло их сознанием собственной значимости, все то, в чем они находили оправдание своего собственного существования, — все это либо ускользало, либо уже ускользнуло у них из рук. Великим охотникам не на что было охотиться. Великие воины не возвращались к своим очагам после атаки на оснащенные многозарядными винтовками позиции. Великим вождям некуда было вести свой народ, разве что на верную смерть или в глушь лесов и пустынь. Великие религиозные вожди уже не брались более утверждать, что старая религия приведет их к победе и изобилию.

Пол, очень впечатлительный под действием наркотика, глубоко был опечален несчастиями, выпавшими на долю краснокожих.

— Господи!

— Для индейцев мир изменился самым радикальным образом, сказал Лэшер. — Он стал теперь миром белых людей, и места в этом мире белых индейцам не было. В этом измененном мире невозможно было сохранить значение старых индейских ценностей. Единственное, что оставалось им, — это превратиться в белых людей второго сорта, иначе говоря — в слуг белых людей.

— Либо дать последний бой, отстаивая весь свой старый уклад, мрачно вставил Финнерти.

— И религиозное течение колдовских танцев, — сказал Лэшер, как раз и было это последней, отчаянной попыткой защитить старый уклад. Появились мессии, которые всегда готовы появиться, и стали прославлять новые магические средства, которые могли бы вернуть дичь, старый уклад, старые основы бытия. Появились новые ритуалы и новые песни, которые призваны были изгнать белых людей магическими заклинаниями. А некоторые из наиболее воинственных племен, сохранивших еще немного сил для борьбы, придали этому общему течению свое собственное направление — Движение Заколдованных Рубашек.

— Ого, — сказал Пол.

— В последнюю схватку они решили ринуться верхом, — сказал Лэшер, — в заколдованных рубашках, сквозь которые не смогут пройти пули белых людей.

— Люк! Эй, Люк! — крикнул вдруг Финнерти. — Прекрати-ка на минутку гримасничать и зайди сюда.

Пол услышал шаги, шлепающие по влажному полу. Он открыл глаза и увидел Люка Люббока, который стоял у его постели в белой рубашке, имитирующей рубашку из бизоньей шкуры, украшенной стилизованными изображениями птиц и бизонов, вышитых тонкой проволокой в яркой изоляции. Черты его лица отражали трагический стоицизм лишенного всего на свете краснокожего.

— Уг, — по-индейски приветствовал его Пол.

— Уг, — сказал Люк, не раздумывая ни минуты, с головой уйдя в свою новую роль.

— Это совсем не шутки, Пол, — заметил Финнерти.

— Для него все на свете шутки, пока не прошло действие наркоза, — пояснил Лэшер.

— Следовательно, Люк полагает, что теперь он неуязвим для пуль? — спросил Пол.

— Это только ради символики, — сказал Финнерти. — Неужели ты до сих пор этого не понял?

— Я так и полагал, — пробормотал Пол сонно. — Конечно. Можешь быть уверен. Я так полагаю.

— А что же это за символика, по-твоему? — спросил Финнерти.

— Люк Люббок хочет получить обратно своих бизонов.

— Пол, да приди же, наконец, в себя, стряхни с себя все это! сказал Финнерти.

— Ладно, осел.

— Неужто вам не понятно, доктор? — сказал Лэшер. — Машины практически для всех и каждого превратились сейчас в то, чем были белые люди для индейцев. И люди вдруг обнаруживают, что все большее и большее количество прежних ценностей уже не годится для жизни, потому что машины именно таким образом изменяют мир. И у людей нет иного выбора, как превратиться самим во второстепенные машины или стать слугами этих машин.

— Господи, помоги нам, — сказал Пол, — но только я не знаю этого вашего Общества Заколдованных Рубашек — ведь оно выглядит как-то по-детски, не правда ли? Все эти переодевания и…

— Конечно, по-детски. Настолько по-детски, насколько по-детски выглядит вообще любая форма, — сказал Лэшер.

— Мы совсем и не отрицаем, что это выглядит по-детски. Но в то же самое время мы понимаем, что нам и надлежит выглядеть немножечко по-детски, чтобы завоевать такое огромное количество последователей, какое нам необходимо.

— Погоди, вот ты увидишь его в этой штуке на каком-нибудь митинге, — сказал Финнерти. — Собравшиеся тогда выглядят так, как будто вышли из “Алисы в стране чудес”, Пол.

— Митингам всегда присущ подобный элемент, — сказал Лэшер. Однако каким-то загадочным образом, постичь который я не в силах, митинги эти оказывают нужное действие. От меня, как от человека зрелого, можно было бы ожидать несколько большей осмотрительности, однако сейчас не время играть в прятки. Очень скоро нам придется вести вооруженную борьбу за наши идеалы, а борьба сама по себе — дело сложное и рискованное.

— Вооруженная борьба? — переспросил Пол.

— Да, именно вооруженная борьба, — сказал Лэшер. — И у нас есть все основания надеяться, что мы дадим славный бой. История знает немало примеров, когда один комплекс ценностей насильно заменяли другим.

— Так было у индейцев, и у евреев, и еще у многих народов, подпавших под иностранное иго, — пояснил Финнерти.

— Да, подобных примеров история знает немало, а это дает нам возможность строить довольно четкие предположения о том, как будут развиваться события и на этот раз, — сказал Лэшер. Он с минуту помолчал. — В каком направлении мы заставим их развиваться.

— Ты можешь идти, Люк, — сказал Финнерти.

— Слушаюсь, сэр.

— Пол, ты слушаешь? — спросил Финнерти.

— Да. Очень интересно.

— Хорошо, — сказал Лэшер. — В прошлом в ситуациях, подобных этой, когда объявлялся мессия с правдоподобными и драматическими обещаниями, очень часто происходили могучие революции, несмотря даже на колоссальное численное превосходство врага. Если сейчас объявится мессия с солидными, добрыми и захватывающими вестями и если ему удастся не попасть в руки полиции, он сможет привести в движение механизм революции, возможно даже настолько крупной, что она окажется в состоянии вырвать мир из рук машин, доктор, и вернуть его людям.

— И именно ты, Эд, являешься человеком, способным на это, сказал Пол.

— Я тоже именно так думал, — сказал Лэшер, — вначале. Но потом я понял, что нам намного лучше было бы приступать к делу, воспользовавшись именем, которое уже широко известно.

— “Сидящий Бизон”? — спросил Пол.

— Протеус, — сказал Лэшер.

— И ничего особенного тебе делать не придется — только держаться в сторонке, — сказал Финнерти. — Все будет выполнено помимо тебя.

— Уже выполняется, — сказал Лэшер.

— Так что ты пока отдыхай, — ласково сказал Финнерти. Набирайся сил.

— Я…

— Да ведь дело совсем не в тебе, — сказал Финнерти. — Теперь ты уже принадлежишь Истории.

Тяжелая дверь мягко захлопнулась, и Пол знал теперь, что он здесь снова один и что История, где-то по другую сторону этой двери, выпустит его только тогда, когда сочтет это полезным и своевременным.

XXX

История, олицетворяемая на данном этапе жизни доктора Пола Протеуса Эдом Финнерти и преподобным Джеймсом Дж. Лэшером, выпустила Пола из камеры в старом заброшенном бомбоубежище в Айлиуме только для того, чтобы ликвидировать ущерб, который наносил его здоровью чисто животный образ жизни. Все остальные признаки жизни — крики, протесты, требования, ругань Пола История оставляла без внимания, пока не наступило то время, которое она сочла подходящим, и, когда дверь распахнулась, Эд Финнерти препроводил Пола на первую его встречу с Обществом Заколдованных Рубашек.

Когда Пол вошел в зал заседания в другом сегменте убежища противовоздушной обороны, все поднялись с мест: Лэшер — во главе стола, Бад Колхаун, Катарина Финч, Люк Люббок, арендатор фермы Пола мистер Хэйкокс и еще человек двадцать незнакомых Полу людей.

Это не было собрание романтических заговорщиков, присутствующие здесь люди выглядели решительными и сознающими правоту своего дела. Пол решил, что Лэшер и Финнерти сколотили людей этой группы, руководствуясь отнюдь не их талантами, а единственным соображением, что следует брать тех из проверенных лиц, кто оказался под рукой, и выбор пал, по-видимому, на наиболее интеллигентных из посетителей салуна у въезда на мост. Хотя группа эта в большинстве своем состояла из жителей Айлиума, Пол убедился, что здесь были представлены все районы страны.

Среди людей простых, средних были люди, которые как бы излучали чувство уверенности в себе и выглядели сведущими и преуспевающими, которые, по-видимому, подобно Полу, дезертировали из рядов системы, которая обращалась с ними достаточно хорошо.

По мере того как Пол изучал эти исключения, он разглядывал окружающих его членов собрания и поразился, заметив еще одно знакомое лицо — лицо профессора Людвига фон Нойманна, тщедушного старика, который некогда преподавал политические науки в Юнион-колледже в Скенектеди, пока здание отделения политических наук не было снесено и на его месте не построили новую Лабораторию Тепла и Энергии. Пол и фон Нойманн, будучи членами Айлиумского исторического общества, были немного знакомы, пока здание этого исторического общества также не было снесено и на его месте не построили Айлиумский атомный реактор.

— А вот и он, — гордо произнес Финнерти.

Пола встретили вежливыми аплодисментами. Выражение лиц аплодирующих было несколько холодноватым. Этим они как бы давали понять Полу, что он никогда не станет по-настоящему их товарищем в этом их предприятии, поскольку он не был с ними с самого начала.

Единственное исключение составляли Катарина Финч, бывший секретарь Пола, и Бад Колхаун, которые ни капельки не изменились и вели себя так же дружелюбно, как если бы они сейчас сидели в приемной кабинета Пола в старые добрые времена. Бад, как заметил Пол, легко переходил из одного положения в другое, так как был окружен защитной атмосферой своего воображения, тогда как Катарину защищала от всяческих внешних воздействий влюбленность в Бада.

Торжественность собрания и решимость, написанная на лицах присутствующих, заставили Пола на минуту приостановиться. Кресло слева от Лэшера было приготовлено для него, Финнерти занял кресло справа от Лэшера.

Усаживаясь, Пол заметил, что только Люк Люббок был одет в заколдованную рубашку, и подумал, что Люк не в состоянии сделать что-либо, не нацепив на себя какой-нибудь формы.

— Собрание Общества Заколдованных Рубашек считаю открытым, сказал Лэшер.

Пол, пребывая все еще в игривом настроении, вызванном действием наркотика, ожидал какого-то драматического представления со всякими идиотскими заверениями в братских чувствах, притом на псевдоиндейский манер. Вместо этого он увидел, что, за исключением рубашки Люка Люббока, собрание было полностью посвящено настоящему моменту, вполне реальному, суровому и недоброму.

Таким образом, пресловутое Общество Заколдованных Рубашек являлось удобным и звучным названием для очень деловой группы людей, названием, исторические корни которого представляли интерес только для Лэшера и его апостола Финнерти, развлекавших друг друга бесконечными комментариями относительно неизменного статус-кво. Для всех же остальных достаточно было простой убежденности или чисто личных огорчений для того, чтобы присоединиться к любому движению, которое обещало перемены к лучшему. Обещало перемены к лучшему или, подумал Пол, внимательно приглядевшись к лицам присутствующих, обещало какое-то развлечение в результате этих перемен.

Что здесь делал Бад Колхаун, Пол никак не мог себе представить, поскольку Бад отнюдь не являлся сторонником политических выступлений и вообще не способен был обижаться. Ведь Бад однажды сказал о себе: “Все, что мне нужно, — это время и инструменты, при помощи которых я могу мастерить что-то, и тогда я счастлив, как поросенок в луже”.

— Первое слово предоставляется Зет-ПП, — сказал Лэшер, глядя на Катарину.

У Катарины под глазами были темные круги, и, когда Лэшер вызвал ее, это как будто внезапно вырвало ее из задумчивости. Казалось, что Лэшер, собрание и эта комната в подземном убежище совершенно неожиданно возникли перед нею.

— О, — сказала она, с хрустом разворачивая перед собой какие-то бумаги. — Сейчас у нас есть семьсот пятьдесят восемь раскроенных заколдованных рубашек. Нам было поручено сделать тысячу, — устало проговорила она, — но мисс Фишбин…

— Без имен! — выкрикнули несколько собравшихся.

— Простите, — она покраснела и опять заглянула в бумаги, эээ… Х-229 заболела, и ей пришлось приостановить закройку. Она поправится через шесть недель и снова приступит к работе. Кроме того, у нас нехватка красной проволоки.

— А-12! — вызвал Лэшер.

— К вашим услугам, сэр, — сказал смуглый человек, и Пол узнал в нем одного из охранников с Заводов, который был сейчас без мундира. А-12 записал, сколько требуется проволоки с красной обмоткой, и застенчиво улыбнулся Полу.

— Готовые рубашки уже упакованы и готовы к отправке, — сказала Катарина.

— Очень хорошо, — отозвался Лэшер. — Г-17, что вы можете доложить собранию?

Бад Колхаун улыбнулся и, откинувшись на спинку стула, потер руки.

— Все идет как надо. У меня есть пара моделей, которые можно будет испытать у Л-36-го, как только выдастся ночка потемнее.

— А они пройдут через ограждения Заводов? — спросил Лэшер.

— Пройдут как миленькие, — сказал Бад, — и даже тревоги не вызовут.

— А какая разница, подымут они тревогу или нет? — сказал Финнерти. — Ведь тогда вся страна полетит вверх тормашками.

— Это я сделал на всякий случай, — сказал Бад. — У меня также есть идейка, как состряпать одну такую штучку, которая даст ток в телефонные провода, и, когда охранники попытаются позвонить и позвать на помощь, их шибанет так, что они не скоро опомнятся! Он весело рассмеялся.

— Я полагал, что мы просто перережем телефонные провода.

— Можно, конечно, и так сделать, — сказал Бад.

— Чего мы от вас хотим, — сказал Лэшер, — это проекта хорошего, практичного и дешевого броневика, который сможет прорваться сквозь заводские ограждения, притом такого, чтобы люди по всей стране могли смастерить его очень быстро из автомобилей, выброшенных на свалку, и листового железа.

— Это уже готово! — сказал Бад. — Но мне пришла в голову еще одна интересная мыслишка. Я, понимаете, хочу сделать такую…

— Мы с вами поговорим об этом после собрания, — сказал Лэшер.

Бад какое-то мгновение выглядел разочарованным, но тут же принялся чертить что-то на обрывке бумаги. Пол разглядел чертеж бронеавтомобиля, к которому Бад сейчас добавлял антенну, радарную установку, шины, цепи и прочие страшные орудия уничтожения. Бад встретился взглядом с Полом и кивнул ему.

— Очень интересная проблема, — пробормотал он.

— Ну, хорошо, — сказал Лэшер. — Теперь относительно вербовки. Д-71, у вас есть что-нибудь для нас?

— Он в Питсбурге, — сказал Финнерти.

— Верно, — сказал Лэшер. — Я совсем забыл. Он там пытается узнать, не сможем ли мы использовать тамошнюю организацию Лосей.

Люк Люббок несколько раз откашлялся, — прочищая горло, и разложил перед собой бумаги.

— Сэр, он поручил мне вместо него доложить собранию обстановку, сэр.

— Давайте.

— У нас есть по одному своему человеку в каждой из секций королевских пармезанцев. В общем это составляет пятьдесят семь секций.

— Это надежные люди? — спросил кто-то.

— Вы можете целиком полагаться на Д-71, — сказал Лэшер. — Любой завербованный им или его ребятами проходит точно такую же обработку, какую проходили вы, — сначала с помощью Микиэ, а потом допрос под действием содиум пентатола.

— Порядок, — сказал спрашивавший. — Я просто хотел лишний раз проверить, не пролезет ли на этой стадии к нам кто-нибудь из шпиков.

— Успокойся, — проговорил Финнерти сквозь зубы.

— И он тоже? — поинтересовался спрашивавший указывая на Пола.

— Особенно он, — сказал Лэшер. — Нам известны о Протеусе такие вещи, узнав которые о себе он страшно поразился бы.

— Без имен, — сказал Пол.

Все рассмеялись. Казалось, что все нуждались в этой маленькой толике юмора, чтобы как-то разрядить напряженную атмосферу собрания.

— Вы-то как раз и являетесь именем, — сказал Лэшер.

— Погодите-ка, одну минуточку…

— Да о чем ты беспокоишься? Тебе совершенно ничего не нужно делать, — сказал Финнерти. — Ты только подумай. Пол. Разве нам не хотелось бы служить общему делу просто сидя себе здесь, не подвергаясь опасности со стороны полиции, — никакой тебе ответственности, никаких неприятностей, никакого риска.

— Все это выглядит очень заманчиво, — сказал Пол, — но не настолько, чтобы я этим соблазнился. Я выхожу из этого дела. Очень сожалею, но выхожу.

— Они тебя убьют, Пол, — сказал Финнерти.

— Ты сам его убьешь, если тебе прикажут, — сказал Лэшер.

Финнерти кивнул в знак согласия.

— Это уж точно. Пол, убью. Придется.

Пол снова опустился в кресло. Он вдруг понял, что его ничуть не поразил предложенный ему сейчас выбор между жизнью и смертью. Ему было сделано совершенно недвусмысленное предложение, и оно очень резко отличалось от всего, с чем ему приходилось сталкиваться ранее. Тут перед ним все было четко окрашено в черную и белую краски, и это никак не походило на те пастельные тона, в которые были окрашены его отношения с окружающей действительностью в прошлом. И это предложение, такая именно постановка вопроса “делай, как тебе сказано, или будешь убит” произвела на него освобождающее действие, как и наркотик, который он проглотил несколько часов назад. Он был лишен возможности принимать самостоятельные решения по причинам, которые ясны любому.

И Пол откинулся в своем кресле и начал с подлинным интересом присматриваться к происходящему вокруг него.

Люк Люббок закончил чтение докладной записки Д-72, посвященной вопросам вербовки по всей стране. Задача — иметь по меньшей мере по два влиятельных члена Общества Заколдованных Рубашек в каждой значительной политической организации, в каждом значительном индустриальном городе — была выполнена приблизительно на шестьдесят процентов.

— С-1, что вы можете сказать о своих делах? — сказал Лэшер.

— Мы пустили слух о том, кто является вождем, — сказал Финнерти. — Теперь нужно переждать несколько дней, чтобы поглядеть, какое это произведет действие.

— Никак не могу понять, что это нам может принести, кроме пользы, — сказал Лэшер.

— Вербовка теперь должна быть окончательно перенесена в город, — сказал Финнерти.

— А что за осечка произошла с этим телевизионным типом? — спросил заводской охранник. — Разве не вы лично ходили за ним?

— Элфи Туччи? — спросил Финнерти.

— Без имен!

— Это имя вы можете называть сколько вам угодно, — мрачно сказал Лэшер. — Он не наш человек.

— Это уж точно, — сказал Финнерти. — Он ничей и никогда не будет чьим-то. Он никогда ни к чему не присоединяется, его отец никогда и ни к чему не присоединялся, и его дед никогда ни к чему не присоединялся, а если, паче чаяния, у него появится сынок, то и тот тоже никогда ни к чему не присоединится.

— А почему? — спросил Пол.

— Он говорит, что это единственное, что он может сделать ради того, чтобы определить, что же именно представляет собой он сам, не пытаясь при этом представлять тысячи других людей, — сказал Финнерти.

— А имеется ли какое-нибудь условие, на котором он все-таки согласился бы присоединиться к нам? — спросил человек, которого, видимо, волновали небрежные методы вербовки.

— Одно-единственное, — сказал Финнерти. — Если все будут мыслить точно так, как мыслит сам Элфи Туччи.

Лэшер грустно улыбнулся.

— Великая американская индивидуальность, — сказал он. — Он полагает, что является воплощением либеральной мысли, накопленной веками. Он стоит на своих собственных ногах перед лицом господа бога, одинокий и неизменный. Он был бы великолепным фонарным столбом, если бы только мог терпеть любую погоду да еще обходиться без пищи. Ну ладно, так на чем мы остановились?

— Мы еще не назначили даты? — вежливо осведомился Хейкокс.

— Дата станет известна не ранее чем за два дня до начала! сказал Лэшер.

— Могу я задать вопрос? — сказал Пол.

— А почему бы нет? Я пока никого не ограничиваю.

— А что, собственно, подразумевается под этой датой?

— Особое собрание каждого ордена, каждой крупной общественной организации страны, исключая инженеров и управляющих. На этих собраниях наши товарищи, имеющие большой вес в организации, объявят остальным членам, что по всей стране люди выходят на улицы, для того, чтобы разрушить автоматические заводы и фабрики и снова вернуть Америку ее народу. Затем они наденут свои заколдованные рубашки и поведут тех, кто за ними последует, присоединив к своим рядам в первую очередь тех членов нашей организации, которые окажутся поближе.

То, что вы видите здесь, это штаб, но все движение в основном децентрализовано и подчинено нашим представителям на местах. Мы помогаем им консультациями по организационным вопросам, по вопросам вербовки, указываем цели, учим тактике, но, когда наступит великий день, люди на местах с успехом будут действовать по собственному почину. Конечно, нам бы хотелось иметь более крупную организацию с единым центром. Но это сделало бы нас очень уязвимыми для полиции. При создавшемся положении дел полиция так и не знает, кто мы такие и что мы намереваемся делать. На бумаге мы выглядим довольно скромно. Но фактически при правильной расстановке наших людей мы являемся грозной силой.

— А много ли народа вы полагаете увлечь за собой? — спросил Пол.

— Мы рассчитываем, что за нами пойдут те, кому до смерти надоело все это, кого мутит от существующих порядков, — сказал Лэшер.

— Все пойдут, — сказал Финнерти.

— А что потом? — сказал Пол.

— А потом мы снова вернемся к непреходящим ценностям! — сказал Финнерти. — Мужчины будут заняты мужским трудом, женщины женским. Люди станут мыслить по-человечески.

— Кстати, это мне напомнило… — сказал Лэшер. — Кому поручено заняться ЭПИКАКом?

— Я слышал, что Д-71 говорил, будто задание это оспаривается представителями Лосей в Россуэле, — сказал Люк Люббок.

— Бросьте на выполнение его обе эти организации, — сказал Лэшер. — Г-17, имеются ли у вас какие-нибудь свежие идеи относительно того, как вывести из строя ЭПИКАК?

— Самое лучшее, — сказал Бад, — это заложить какие-нибудь бомбы в автоматы по продаже кока-колы. У них есть такие штуки в каждом отсеке. Это даст нам возможность гробануть не какую-то его часть, а весь целиком. — Руки Бада описывали круги в воздухе, как бы очерчивая размеры той адской машины, которая будет заложена в автоматы по продаже кока-колы. — Понимаете? Взять бутылочку из-под кока-колы, только наполнить ее нитроглицерином. А потом…

— Хорошо. Набросайте схемку и передайте ее Д-17, чтобы он передал ее нужным людям.

— И тррррах! — сказал Бад, грохая кулаком по столу.

— Отлично, — сказал Лэшер. — Кто еще хочет высказаться?

— А как будет с Армией? — сказал Пол. — Что, если им придется…

— Обеим сторонам лучше полностью капитулировать, если у кого-нибудь хватит глупости на то, чтобы дать им настоящие винтовки и патроны, — сказал Лэшер. — Я полагаю, что обе стороны, к счастью, прекрасно это понимают.

— А каково сейчас наше положение? — спросил нервный человек.

— Ни хорошо, ни плохо, — сказал Лэшер. — Мы можем провести отличный спектакль и сейчас, если нас вынудят к этому. Но дайте нам еще два месяца, и мы будем в состоянии преподнести им настоящий сюрприз. Ну что ж, собрание можно считать закрытым, а теперь мы перейдем к обсуждению чисто рабочих вопросов. Как с транспортом?

И пошли доклады о состоянии транспорта, связи, безопасности финансов, заготовок, тактики…

Полу показалось, что он увидел, как с чистой и гладко выструганной балки сняли поверхность, и теперь внутри нее открылись тоннели и тонкие перегородки столицы термитов.

— Служба информации? — сказал Лэшер.

— Мы разослали по почте письмо с предупреждением ко всем бюрократам, инженерам и управляющим с классификационным номером ниже ста, — сказал профессор фон Нойманн. — Копии, его отосланы во все информационные агентства, на радио и телевидение.

— Отличное получилось письмо, черт побери, — сказал Финнерти.

— Остальным желательно послушать его содержание? — спросил фон Нойманн.

Все сидящие за столом закивали головами.

— “Соотечественники, — начал читать профессор, — считается общепризнанным, что между нами царят мир и согласие.

Вы чаще, чем кто-либо из нас, произносите в последнее время высокие слова о прогрессе, произносите высокие слова о той пользе, которую принесли уже происшедшие и все еще происходящие изменения в материальной жизни общества.

Это вы — инженеры, управляющие и бюрократы — почти в полном отрыве от остальных, наиболее развитых людей, продолжаете верить в то, что жизненные условия улучшаются прямо пропорционально возрастанию количества производимой обществом энергии и средств использования ее. Эта вера поддерживала вас на протяжении трех последних, самых жестоких в истории человечества войн, и войны эти послужили самым могучим подтверждением правоты этой веры.

То, что вы продолжаете верить в это и теперь, когда раздиравшие мир страсти окончательно подавлены, вызывает беспокойство даже у простодушных людей, а людей более просвещенных это повергает в ужас.

Человек переносил все муки ада в расчете на ожидающее его райское блаженство вечного мира, но, обретя его наконец, он обнаружил, что все то, что он рассчитывал обрести в царстве божьем — гордость, человеческое достоинство, уважение к себе, достойный труд, — все это объявлено для него запретным плодом.

Я опять-таки говорю — да воцарится между нами мир и согласие, но в отличие от вас мы, все остальные, по совершенно очевидным и основательным для нас причинам окончательно изменили свое мнение относительно божественности права машин, эффективности и организованности, точно так же, как несколько веков назад люди изменили свое мнение относительно божественного происхождения прав королей и божественного происхождения прав очень многого другого!

На протяжении трех последних войн права технологии на увеличение мощностей и масштабов считались непреложными с точки зрения жизнеспособности нации, более того — в тех условиях они были почти божественным правом. Американцы жизнью своей обязаны более высокому качеству своих машин, более высокому уровню техники и организации, мастерству своих управляющих и инженеров. И я вместе с Обществом Заколдованных Рубашек благодарю господа за то, что он дал их нам для спасения. Но завоевать для себя хорошую жизнь в мирное время, пользуясь теми же методами, что и во время войны, мы не можем. И вообще проблема мира требует к себе более тонкого подхода.

Я самым решительным образом протестую против того, что существует какой-либо естественный или божественный закон, согласно которому машины, их производительность и организация производства должны постоянно увеличиваться в масштабах, становиться все более мощными и сложными в мирное время, подобно тому как это было во время войны. Рост этот я склонен в настоящее время рассматривать как вопиющее беззаконие.

Наступило время положить конец этому беззаконию и произволу именно в той части нашей общей культуры, которая находится в вашем ведении.

Сейчас дело обстоит так, что независимо от человеческих стремлений машины, технические приспособления или новые формы организации вытесняют человека, приходят ему на смену каждый раз, когда такая замена оказывается выгодной в экономическом отношении. Подобная замена сама по себе вовсе не обязательно дурная вещь, но делать это без учета желания людей — произвол и беззаконие.

В действие постоянно вводятся новые машины, новые формы организации производства, новые пути повышения эффективности, без учета того, какие это может произвести изменения в жизненном укладе общества. Делать так — значит творить произвол и беззаконие.

Я и Общество Заколдованных Рубашек решили посвятить себя целиком тому, чтобы положить конец этому произволу и беззакониям и вернуть мир в руки людей. И если никакими иными средствами нам не удастся положить конец этому беззаконию, мы готовы к тому, чтобы применить силу.

Я предлагаю вернуть рабочих, мужчин и женщин, к их роли надсмотрщиков над машинами, а контроль машин над людьми должен быть запрещен. Далее, я предлагаю, чтобы самым пристальным образом изучалось то влияние, которое изменения в технологии или организации труда могут оказать на жизненный уклад людей, и чтобы изменения эти вводились или запрещались, только исходя из этого соображения.

Предложения эти имеют радикальное значение, и их очень трудно будет провести в жизнь. Но необходимость введения их намного больше и важнее всех могущих возникнуть трудностей, и, уж во всяком случае, значение их намного важнее нужд нынешней святой троицы страны — Производительности, Экономики и Количества.

Люди по своей природе не могут, по-видимому, быть счастливыми без активного участия в предприятиях, что дает им сознание своей полезности. И поэтому их следует вновь приобщить к этим предприятиям.

Совместно с членами Общества Заколдованных Рубашек я со всей торжественностью заявляю:

Несовершенство имеет право на существование, ибо человек несовершенен, а человек — творение господа.

Слабость имеет право на существование, ибо человек слаб, а человек — творение господа.

Неспособность имеет право на существование, ибо человек неумел и неловок, а человек — творение господа.

Смена гениальных прозрений и заблуждений закономерна, ибо человек попеременно проявляет и то и другое, а человек творение господа.

Возможно, что вы не согласны со старомодным и тщеславным утверждением, что человек — творение господа.

Но я считаю это значительно более извинительным заблуждением, чем другие заблуждения, построенные на безоглядной вере в технологию, а именно: что человек живет на земле только ради того, чтобы создавать все более прочные и производительные свои подобия и, таким образом, лишать всех и всяческих оснований даже само продолжение своего существования.

Искренно ваш доктор Пол Протеус”.

Профессор фон Нойманн снял очки, протер глаза и уставился на лежащие перед ним листки бумаги, ожидая, чтобы кто-нибудь высказался.

— Да-а… — протянул начальник транспортного отдела нерешительным тоном, — немножко заумно, не правда ли?

— Звучит это очень здорово, — сказал ответственный за безопасность, — но не лучше ли было бы добавить сюда немножечко об этом вот… Ну, я не очень умею красно говорить, но кто-нибудь, наверное, мог бы это сказать. А я вот просто и не знаю, как это все сказать…

— А вы попробуйте, — сказал Финнерти.

— Ну вот, я хочу сказать, что у каждого сейчас такое чувство, что ты и плевка даже не стоишь и что это очень паршивая вещь, когда тебя окунают в дерьмо вещи, которые ты сам сделал.

— Так ведь это есть в письме, — сказал Лэшер.

Пол вежливо кашлянул.

— Мне следует это подписать?

Фон Нойманн недоуменно уставился на него.

— Господи, да ведь это было подписано и разослано несколько часов назад, когда вы еще спали.

— Благодарю вас.

— Не стоит благодарности, — отозвался профессор с отсутствующим видом.

— А не считаете ли вы, что после этого письма они примутся за нас с новыми силами? — спросил нервный человек.

— Ни в коем случае, — сказал Лэшер. — Но это, несомненно, заставит их задуматься обо всех нас. А когда наступит великий день, мы хотим, чтобы каждый знал, что мы выступаем за великое и правое дело.

— Полиция! — выкрикнул кто-то в глубине запутанной сети подземных убежищ.

В отдалении послышались выстрелы, усиленные и многократно повторенные эхом.

— К западному выходу! — скомандовал Лэшер.

Бумаги были быстро собраны со стола и упрятаны в конверты; лампы задуты. Пол почувствовал, как толпой бегущих людей его несет по коридорам. Двери открывались и с треском захлопывались, люди спотыкались, наталкивались на стены и друг на друга, но все это проделывалось в абсолютном молчании.

Внезапно Пол обнаружил, что звуки шагов его спутников затихли и что он бежит теперь, только следуя за эхом собственных шагов. Запыхавшись, совершенно сбитый с толку грохотом сапог и выкриков полицейских, он окончательно потерял ориентировку в лабиринте переходов и залов и все чаще и чаще попадал в тупики. Наконец, когда он попытался выйти из одного из таких тупиков, его ослепил луч карманного фонаря.

— Вот один из них, хватай его, Джой!

Пол ринулся мимо фонарика, с силой выбросив вперед оба кулака.

Что-то грохнуло его повыше уха, и он свалился на влажный пол.

— Клянусь богом, хоть одному из них не удалось смыться, услышал он над собой чей-то голос.

— Ну и влепил же ты ему, а?

— Стану я церемониться с вонючим саботажником, клянусь богом.

— Видно, какая-то мелкая рыбешка, а?

— Ну, еще бы. А ты чего ждал? Думал, наверное, что сам Протеус станет расхаживать по этим развалюхам в полном одиночестве, как будто он не знает, что к чему? Нет, сэр, я тебе скажу, что Протеус сейчас сидит себе в соседнем графстве цел-целехонек и поплевывает на нас с тобой!

— Вот паршивый саботажник!

— Это уж точно. Ну ладно. Эй, ты там, ну-ка вставай и давай трогайся.

— Что случилось? — пробормотал Пол.

— Полиция. А ты получил по черепу за попытку отвести след от Протеуса. И чего только ты не жил своим умом? Он ведь подонок, скажу тебе по правде. Вколотил себе в башку, что он царь, и все тут.


8174828899654116.html
8174987736359830.html
8175127397167605.html
8175190436387274.html
8175262362743752.html